Мирабелла Элизия Грехэм

— А когда свадьба-то у них? — Амел со смешком реагирует на фразу Мэг, припоминая самых старших в их семьях, — А то от моего брата добьёшься разве что «Ты где пропадала?», или «Ты когда за учёбу всерьёз возьмешься», или «Слушайте, важные новости», — шатенка небрежно машет рукой, — Хоть бы раз действительно важные новости рассказал.
Амел, конечно, шутит, но в каждой шутке есть доля правды. Несмотря на то, что они частенько перебрасываются не самыми доброжелательными фразами, в их семье царит всё равно определенная идиллия. Ведь никто друг друга ни в чем зачастую не обвиняет, не идет с оружием, не ненавидит лютой ненавистью. Амел даже кажется, что они могли бы сойти за пример нормальных отношений. Если бы старший, конечно, не был таким серьезным, а Макс, например, не гулял бы направо и налево, а… а впрочем, чего думать про других, когда у неё самой недостатков целый вагон. И ещё на маленькую тележку рядом хватит.
Но рядом с ней её Лисица, а большего Амел пока и не надо.
— О, хочу купаться в Лэфьоре, — зацепляется за мысль Линалл, мысленно уже перемещаясь куда-то в безлюдное место, где рядом плещется вода, — Поедем же, да?
А дальше они идут к ларькам, где-то останавливаясь, чтобы посмотреть товар. Даже нашли сумку с волком, и Амел даже не сдержала смех, когда Мэг воскликнула, что это не то, что нужна. Нужна именно волчица! Продавец даже задумчиво почесал затылок, не совсем понимая, чем их волк-то не устроил.
— Хорошо, что не далась, а то была бы сейчас сытой, — усмехается шатенка, разглядывая всё, что было в округе, — Вроде бы вон там я видела что-то, похожее на кафе, — Амел указывает рукой слегка в сторону, — Можно проверить, не подвели ли меня мои глаза.

Рашель Уэстерн

Оми всё ещё чувствует, как дерево впивается в кожу. Ладони горят, пальцы саднят, и каждая заноза, которую Роуз вытаскивает коротким точным движением, отзывается тихим «ах», которое Оми не всегда успевает сдержать. Но руку не дёргает. Терпит. Потому что если сейчас заплакать, то потом уже не остановится, а этого нельзя. Не при Аше. Не при Ладе.
Аша рядом, и Оми чувствует её ладонь в руке Роуз, и почему-то от этого легче. Что кто-то взрослый уже решает, куда идти и что делать. Оми просто идёт следом, чуть отставая, потому что ноги ватные, а в ушах шумит.
По пути объясните.
А что тут объяснять. Они полезли, потому что им стало интересно. А не удержались, никто не придержал, не сказал «давай не надо». Оми в принципе стояла и смотрела, как рыжая макушка поднимается по ступенькам, и думала, что всё будет нормально.
А потом лестница затрещала.
Оми морщится, отгоняя картинку. Сухой хруст, как будто кто-то ломает ветки. Вскрик. И тело само дёрнулось вперёд, руки сами схватили, сами прижали. А потом удары. Спина, плечи, руки. Запах трухи и пыли.
— Мы просто хотели посмотреть, что там наверху, — голос получается тише, чем хотелось бы. Хриплый. Оми не поднимает глаз от изрезанных ладоней. — Лестница была. Мы подумали, что выдержит.
Мы. Оми говорит мы, потому что не собирается перекладывать ответственность ни на кого. Она не останавливала. Стояла и смотрела. А потом ловила. Это её вина в первую очередь.
Оми поднимает голову, смотрит на Ладу. Видит в её глазах злость, страх, облегчение — всё сразу. Не дай Дракон с вами что-то случилось. Ком в горле.
— Прости, — тихо. Ладе. Потому что подводить её довольно тяжело.
Потом переводит взгляд на Ашу. Рыжая девочка идёт рядом и всё ещё мелко дрожит. Оми замечает. Всегда замечает.
— Аша, ты в порядке? Правда? Ничего не болит? — понижает голос, чтобы слышала только подруга. Второй раз уже спрашивает. Но наверное её не устраивает. Хочет твёрдое да или нет.
Роуз впереди сжимает ладонь Аши, и Оми видит, как у женщины подрагивают плечи. Как сдерживается. И Оми становится страшно. Не от заноз. А от того, что Роуз сейчас повернётся и скажет что-то, от чего станет совсем плохо.
Оми засовывает изрезанные руки в карманы, морщась, и ускоряет шаг, поравниваясь с Ашей. Касается её плечом.
Шатёр медпункта уже виден впереди. Сейчас им обработают руки, вытащат занозы, и всё закончится. Можно будет наконец выдохнуть.
Но пока они идут. И Оми думает, что в следующий раз, когда они решат посмотреть что-то увлекательное, она сначала потрогает каждую ступеньку. А если будут гнить — скажет нет. Твёрдо. Без раздумий.
Потому что второй раз этот звук она не вынесет.

Агата Вин

Лесса ловит каждое слово Аты, и они оседают внутри неё не как упрёк или наставление, а как тихая, надёжная опора, которая нужна ей именно сейчас. Не всегда принимаются верные решения. Шатенка выдыхает, чувствуя, как узел в груди чуть ослабевает, потому что Вин не требует от неё немедленной ясности, не торопит, не давит, а просто верит — и этой веры достаточно, чтобы перестать бояться собственного выбора и позволить себе быть несовершенной. Она кивает, не находя нужных слов сразу, и вместо ответа просто улыбается — той самой улыбкой, которая появляется только рядом с Атой, когда можно быть собой без оговорок, страхов и необходимости казаться кем-то другим.
Вин знает её так, как мало кто знает, и Лесса чувствует эту связь каждым движением, каждым взглядом, каждой паузой в разговоре. Помнит, как Ата защищала её, помнит, как они стали неразлучниками, помнит, как подруга решила не идти в Академию Магов, и понимает, сколько стоит это решение для них обеих. Но Ата никогда не упрекала её за колебания, никогда не заставляла чувствовать вину за то, что Лесса ещё не определилась, и эта свобода быть собой рядом с Вин — самый ценный подарок, который шатенка получила за годы их дружбы.
Бокал с яблочным соком остаётся недопитым, но Лесса уже не думает о нём, потому что внутри щёлкает простая, ясная мысль, не связанная с будущим или тяжёлыми решениями. Взгляд скользит по лицу подруги, по знакомым чертам, которые за годы стали чем-то родным, и вдруг хочется сделать что-то настоящее, живое, принадлежащее только этому моменту и им двоим. Не откладывать, не ждать идеального времени, а просто взять и пойти туда, где они могут быть просто собой, без груза ожиданий и вопросов о завтрашнем дне.
— Слушай, — Алесса чуть подаётся вперёд, и в голосе звучит та самая нотка воодушевления, которую она сама не всегда замечает, но которую Ата, она знает, узнает мгновенно. — А помнишь тот ювелирный магазинчик, про который мы говорили? У меня как раз появилось свободное время, да и повод найти что-нибудь подходящее назрел, причём такой, который лучше не откладывать на потом. Пойдём прямо сейчас, пока мы обе не передумали или не увлеклись соком настолько, что забудем обо всём на свете, включая сам магазин и то, зачем туда шли?
Она смотрит на Вин с надеждой и лёгким вызовом, потому что знает: Ата не откажет. Не потому что обязана, а потому что им обеим нужно это — не разговор о будущем, а простой, живой момент, где можно дышать свободно и чувствовать себя настоящими. И эта удочка, брошенная в тишину между ними, — не просьба и не требование, а приглашение разделить то, что принадлежит только им двоим, здесь и сейчас, пока мир вокруг ещё позволяет быть просто двумя подругами, идущими вместе навстречу чему-то маленькому, но важному.